– Начинается истерика № 2. Мы стартовали с проблем предпринимателей. Потом переехали на проблемы власти. Хорошо, но при чем здесь вообще «корпорации»?

– Останется ли, строго говоря, «властью» то, что выстроится на ее традиционном месте с приходом туда предпринимательского сословия? Нет. На ее месте окажется то, что снимает власть. И дело не только в том, что очередной обиженный интеллигент невзлюбил власть. Власть, как вы помните, это некоторый исторический феномен, относящийся к типу «господствующих абстракций». Их время сочтено, они по большому счету ничего не могут сделать. Соответствующие институты обречены на смерть, причем в своей идее они уже умерли. В частности, обречено на смерть государство; собственно, оно уже умирает. Я не являюсь ни глашатаем, ни апологетом этой идеи, и не будем сейчас разбираться, кому причитаются за нее авторские гонорары.

Именно «корпорация» как новый общественный институт и появляется на месте власти и государства. Она берет на себя их роль в ситуации, когда ни то, ни другое уже невозможно. Аналогично тому, как постиндустриальное предпринимательство снимает форму «рынка» и на месте денег воздвигает ноу-хау «предпринимательских схем», власть в трансгосударственных корпорациях заменяется на нечто иное, на компетенцию.

Проблема не в том, чтобы реставрировать архаичное государство, собрать расползающуюся по швам власть. Остается культура, то есть общность людей, которые живут в среде и в стихии русского языка, наследуют общую историю, понимают друг друга с полувзгляда, любят это трансцендентное «место», друг друга, Пушкина и прочее. Они все равно обретут современную форму суверенитета. Они вовсе не желают испаряться в качестве неких «общечеловеков», новых «народов моря». Они, естественно, не хотят понимать моих абстракций по поводу исчезновения института власти. Они говорят: «Ну, не называйте ее властью, если вам так нравится, но пусть на ее месте будет хоть что-то. Неужели нельзя сделать так, чтобы мы свободно жили в своей стране и дальше, воспитывали детей? У нас полно сил и идей. Мы хотим жить и работать вместе».

Но государство в смысле «nationstate» – не вечное учреждение, это историческая форма, которая уже давно истерлась и прохудилась. Поэтому для обсуждения подобной проблематики надо брать более общее понятие. Павловский в нашей переписке употребляет понятие «суверенитет». «Суверенитет» означает некую форму, которая позволяет культуре, говорящей на данном языке, не быть в подчинении ни у кого, иметь какие-то рамки и границы, по которым было бы ясно, она это или уже не она. Государство в этом смысле – исторически преходящая форма суверенитета. Она возникает в свой час и точно так же исчезает.

корпорация и есть новая форма суверенитета. Вы понимаете, конечно, что речь идет не об исторической, средневековой форме, а о ее зазеркальном метаисторическом аналоге, которую я называю «трансгосударственной предпринимательской корпорацией».

корпорация, если угодно, это последняя форма, еще напоминающая «государство», но здесь это уже не более чем образное выражение. Даже когда на Западе говорят сейчас о «государственном регулировании экономики» — это не более чем образное выражение. Субъект регулирования неправильно называть государством (как и предмет – экономикой). Можно назвать его «постиндустриальным государством», но дословный перевод данного бессмысленного словосочетания примерно такой: «это какая-то такая непонятная штука, которая в обществе, где на месте экономики происходит нечто постэкономическое, занимается чем-то постгосударственным вместо государства».